М.А.Бакунин — «Исповедь»

«ИСПОВЕДЬ» — М.А.БАКУНИН

   Революционер пишет царю, причем царь сам его об этом попросил. «И сердце с сердцем говорит…» — Николай Первый требовал от арестованного врага самодержавия именно «чистосердечной, откровенной и подробной исповеди». «Грешник» сидел в темнице сырой, и особого выбора у него не было. А когда «такие люди просят», ну как ты ему, венценосному, откажешь, тем более если он твой тюремщик?
    Русский революционер Михаил Бакунин написал свою «Исповедь» в 1851 году, будучи заключенным Петропавловской крепости. Первоначально предполагалось, что у этой рукописи будет только один читатель — российский император Николай I, который и потребовал от Бакунина исповеди во всех политических грехах.
   Автобиографическое повествование охватывает период с выезда Бакунина за границу в 1840-м и до его ареста в 1849-м и выдачи российским властям. Львиная доля описываемых событий приходится на 1848-1849 годы, когда всю Европу сотрясали революции и восстания, в которых автор принимал самое активное участие. Именно отчет Бакунина об этом периоде его лихорадочной деятельности больше всего интересовал самодержавного адресата и читателя рукописи.
    Рассказ «апостола анархии» о его бесчисленных подрывных планах и попытках их реализации балансирует на грани остросюжетных приключений и авантюрной комедии, изобилуя перлами вроде такого: «Я поручил братьям Страка завести наскоро тайные общества в Праге, не придерживаясь строго старого плана, для исполнения которого уже недоставало более времени, но сосредоточив главное внимание для того, чтобы подготовить ее как можно скорее к революционерному движению; особенно просил их завести связь с работниками и составить исподволь из самых верных людей силу, состоящую из 500, 400 или 300 людей, по возможности род революционерного батальона, на который я мог бы безусловно положиться и с помощью которого мог бы овладеть всеми остальными пражскими, менее или совсем неорганизованными элементами». Так и видишь, как Бакунин мечется по Старому Свету, предпринимая все новые и новые судорожные попытки организовать хоть какой-нибудь переворот.
   Только этого он и хотел всю жизнь — собрать вокруг себя побольше более или менее «неорганизованных элементов», организовать их и дубиной обрушить на коронованные головы всех до одного монархов Европы.
   «Исповедь» дает полное представление о политических взглядах и проектах Бакунина, которые были настолько далеки от современной европейской версии анархизма, что даже удивительно, что многие нынешние «анархи» продолжают числить Михаила Александровича в своих идеологах.
   Был он славянофилом (первый русский, который выступил на стороне поляков, упирая при этом именно на славянскую солидарность против самодержавия), терпеть не мог немецкую философию, лично Гегеля и (очень лично!) Маркса, да и немцев вообще. В «Исповеди» Бакунин постоянно пишет о своей русской натуре и неприятии всего немецкого. В дальнейшем он вступит в соперничество с Марксом за лидерство в мировом социалистическом движении. Одержимый тайными заговорами русский бунтарь, который всегда плевать хотел на экономику, найдет поддержку у социалистов Южной Европы, особенно Италии, чьи жители известны своей страстью к заговорам. А «под» экономиста Маркса «уйдет» Германия и вообще протестантский Север континента. Бакунин верил, что избавление от тирании придет с Востока, от славян, а Запад прогнил и истощился.
   Мнение Бакунина, что Германия обречена на вечную раздробленность и немцы абсолютно не способны к общенациональному политическому действию, Николай встретил горячим согласием, о чем свидетельствуют царские пометки на полях «Исповеди». Бакунин знал, о чем писал. Он лично предпринял огромные усилия для того, чтобы «расшевелить» бюргеров, был главным энтузиастом восстания в Дрездене, которое закончилось ничем. Другое дело, что ни автор, ни адресат рукописи тогда не могли знать, что дальнейшая история Германии с лихвой опровергнет подобный неутешительный для немцев «диагноз»…
   После победы революции Бакунин планировал установить самую жестокую диктатуру и «железной рукой» повести народы Европы в новый лучший мир, то есть был в этом смысле предтечей большевиков. Одним словом, по «понятиям» нынешних анархистов, был он натуральным «националистом», «ксенофобом» и «авторитаристом».
«Исповедь» дает нам представление также о натуре автора, в самом деле очень русской, с ее пресловутой «широтой», неуемностью и инфантилизмом, где лукавство и хитрость сочетаются с поистине детской порывистостью. В постоянной жажде кипучей революционной деятельности Бакунина трудно не разглядеть, среди прочего, и бегство от скуки, столь характерное для типичного русского барина, которым этот революционер был и во многих своих порывах, и в чертах характера, особенно соответствовала этому образу его внешность.
Требования царя «исповедоваться» поставило автора этой книги в двусмысленное и непростое положение. Николай требовал «искренности и чистосердечия», и текст Бакунина вполне отвечает этим требованиям, сочетая в себе темперамент и сильную энергетическую заряженность с некоторыми даже и лирическими нотками. С другой стороны, узник прекрасно понимал, что каждому упомянутому в его тексте человеку это упоминание может обойтись очень дорого, и умолял императора не требовать от него предательства и показаний на других людей. Разумеется, в «Исповеди» хватает лукавства, умолчаний и просто неправды.
   Таким образом, перед нами странное сочетание действительно исповеди, темперированной и лирической, и подробных письменных показаний.
   Это разительно отличает «Исповедь» и от переписки Курбского с Иваном Грозным (диалог с царем не революционера, но только лишь опального вельможи), и от показаний декабриста Пестеля 1825 года, которые были именно показаниями в сухом юридическом смысле, безо всякой исповедальности.
   Диалога «сердца с сердцем», разумеется, не вышло, однако пометки, оставленные самодержавной десницей на полях труда Бакунина, позволяют потомкам и исследователям хотя бы частично проследить реакцию царя на то, что ему пришлось читать. В данном издании эти пометки приведены.
   А диалог, будь он возможен, мог бы получиться знатным. Так же, как имя Бакунина стало синоним вожделенного им русского бунта, а сам он остался в истории химически чистым типом очень русского «подрывного элемента», так и Николай I со своей стороны по сию пору почитается сторонниками «сильной российской власти» как эталонный образец отечественного правителя. Однако они находились в слишком неравных условиях на момент написания «Исповеди», да и были слишком разными для полноценного диалога, не говоря уже о том, что подобные «дебаты» «на равных» никак не входили в планы царя Николая.
   После прочтения Николаем «Исповеди» Бакунин был избавлен от изнурительных допросов. Очевидно, он рассчитывал своим текстом добиться и других, более серьезных послаблений, но не получил их — ему предстояло еще 6 лет провести в казематах, в Петропавловке и Шлиссербурге. Только после этого царь смилостивился, отправив Бакунина в сибирскую ссылку.
Как видно, в «Исповеди» сошлось все: и желание узника облегчить себе судьбу, дав царю то, что он хочет; и высказать наконец тому «в лицо» свои крамольные воззрения; и — даже! — попытки из тюрьмы повлиять на коронованного читателя. Да что там, автор умудряется саркастически хохотать в лицо своему «исповеднику», например, в том месте, где он уверяет, что, только попав в руки российских жандармов, осознал всю тщету и мелочность своих дерзких устремлений в сравнении с соображениями государственной пользы и важности. Неслучайно эту часть книги царь оставил без пометок — не заметить в ней издевки решительно невозможно.
   Да, Михаил Бакунин в этих записках постоянно кается, называет собственные взгляды и планы «преступным» и «безумными», даже подписывается в конце не иначе как «кающийся грешник». Кается, да не раскаивается. Никакого следа «переоценки ценностей», отступления от своих убеждений, возвращения в лоно «верноподданничества» — ничего подобного.
   В тюрьме, где среди прочих тягот у него, например, от «баланды» и прочего выпали все зубы, он остался на прежних «крамольных» позициях.
   Тут даже нет никакого противоречия, иронии или лицемерия. С точки зрения самодержавия Бакунин и не мог не быть преступником и безумцем и называться иначе. И он чистосердечно говорил с Николаем Палкиным на понятном тому языке: «Да, царь-батюшка, вот такой вот он я, весь перед тобой, как на ладони».
   «Я весь как бы превратился в одну революционную мысль и страсть разрушения», — совершенно откровенно признается анархист Николаю Павловичу Романову.
   Дальнейшая жизнь автора лозунга «Разрушение — это творчество!» с исчерпывающей наглядностью продемонстрировала, что таким он и остался. Как это будет в современной терминологии отечественной тюремной системы? «Осужденный Бакунин на путь исправления не встал».
   В 1861 году, после 11 лет тюрьмы и ссылки, Михаил Александрович Бакунин бежал из Сибири через Японию и Америку в Лондон, где продолжил революционную деятельность.
 

 

   Посмотреть данное издание в виде электронной книги, с эффектом перелистывания страниц, можно в читальном подвальчике сайта «Скит Отшельника», а так же заглянув на Форум, или в официальную группу Скит Отшельника в ВК.

Комментарии:

Добавить комментарий